Книжный каталог

Баранская Н. Странствие бездомных

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Кочанов И. Американский приют для бездомных людей Кочанов И. Американский приют для бездомных людей 264 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Мюррей Л. Клуб бездомных мечтателей Мюррей Л. Клуб бездомных мечтателей 428 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Дутли Р. Последнее странствие Сутина Дутли Р. Последнее странствие Сутина 499 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Раби Петахия Кругосветное странствие Раби Петахии Регенсбургского Раби Петахия Кругосветное странствие Раби Петахии Регенсбургского 49.9 р. litres.ru В магазин >>
Дмитрий Goblin Пучков Игорь Антонов о бездомных и благотворительной организации Дмитрий Goblin Пучков Игорь Антонов о бездомных и благотворительной организации "Ночлежка" 49 р. litres.ru В магазин >>
Битов А. Оглашенные: Империя в четырех измерениях. Измерение IV. Роман-странствие Битов А. Оглашенные: Империя в четырех измерениях. Измерение IV. Роман-странствие 391 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Толстая Е. Бедный рыцарь. Интеллектуальное странствие Акима Волынского Толстая Е. Бедный рыцарь. Интеллектуальное странствие Акима Волынского 619 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать книгу Странствие бездомных, автор Баранская Наталья онлайн страница 1

Странствие бездомных

СОДЕРЖАНИЕ. СОДЕРЖАНИЕ

Моим дорогим детям и внукам

Живите в доме — и не рухнет дом.

И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечник, и светло будет всем в доме.

Наступает возраст, когда хочется вспомнить и осмыслить всё прожитое. Желание вернуться в прошлое возникло у меня к восьмидесяти годам. Не собственная жизнь побудила меня приняться за этот труд. Хотелось рассказать о моих родителях, проживших жизнь более яркую и значительную. Они оба были революционеры-подпольщики, ступившие на этот путь еще в юности, вдохновленные романтическими идеями самопожертвования во благо народа, жизнь которого в России в 90-х годах XIX века оставалась нелегкой и после отмены крепостного права.

Обстоятельства не позволили родителям создать семью, Дом. Они пробовали свить гнездо, но это было гнездо на волнах — оно развалилось. Вероятно, Любовь и Революция — заглавные буквы означают высокое значение для них этих слов — оказались трудносовместимыми. Жизнь прошла в странствиях («эсдек в странствиях» — так определил отца его дядюшка, Василий Васильевич Розанов).

Мне хотелось рассказать об отце и матери, обрисовать их внешний облик, их внутренний мир и по возможности, насколько позволяли семейный архив и семейные легенды, дать представление о дедах, о семьях, в которых выросли родители — Любовь Николаевна Баранская (в первом браке — Радченко) и Владимир Николаевич Розанов.

В этом помогли мне воспоминания, ими оставленные. Мама написала о своей революционной деятельности, почти не касаясь личного, — основная часть ее записок суховата, но страницы о детстве и юности отличаются живостью; отец описал отдельные сцены из своего детства с яркими подробностями и рассказал несколько эпизодов из позднейшей жизни.

Используя их записки и рассказы, я сосредоточивала внимание на личном. Общественным же их делам отвела «второй план» — взяла лишь наиболее характерное для этой бурной жизни. Очень помогли семейные альбомы: Баранских (мамин) и Розановых (тетушки Натальи Николаевны). Фотографии 1870-х — 1900-х годов позволили увидеть отца, мать, всех родных в разном возрасте, познакомиться с теми, кого я живыми не застала. Портреты, сделанные в те годы, на заре фотографии в России, отличаются большим искусством фотографов-художников и той добротностью исполнения, которая сохранила их в прекрасном состоянии на сто с лишним лет. А привычное для меня, бывшего музейного работника, разглядывание и вникание во все детали позволило мне сделать, благодаря фотографиям, несколько важных открытий.

Хорошо, что у меня сохранились письма. Когда-то их было много, потому что были у нас разлуки: отца с матерью, мои с каждым из них, а затем — мои с мужем (в 1930-х годах, в войну). Большая часть переписки была утрачена в нашей неспокойной и бездомной жизни. Обыски, ссылки, переезды, тревоги — всё это не способствовало сохранению семейных реликвий, да и ценность их не осознавалась до поры до времени.

Отец и мать, ставшие меньшевиками после второго съезда РСДРП в 1903 году, выбрали «мягкий», демократический путь государственного устройства России после свержения самодержавия. Естественно, они протестовали против насильственного большевистского переворота в октябре, и каждый по-своему (они тогда уже не были вместе) стремились вернуть России свободу, принесенную Февральской революцией 1917 года.

Как и другие социалисты, верные своим убеждениям, они преследовались советской властью и вновь, уже по второму разу, проходили изведанный путь, теперь уже с ярлыком «контрреволюционеров». Остальное время, между арестами, они были под подозрением и наблюдением.

Имена их вспоминались лишь в связи с именами Ленина и его соратников. Мой рассказ, наверное, единственное слово, сказанное о жизни матери и отца.

В 1986 году закончила биографический очерк о моей матери В. Т. Гузеева (Новосибирск) — «С несомненностью доказано…». В основу очерка положены мамины воспоминания (экземпляр хранится в ЦГАНХ, ф. 9455, оп. 3, ед. хр. 24). Очерк предполагалось издать в Томске. Однако, несмотря на то что автор очерка делала упор на знакомство Любови Николаевны с Лениным и на «искровском» периоде ее деятельности, рецензия ИМЭЛ была отрицательной, и издание не состоялось. Я благодарна В. Т. Гузеевой за ее труд, за попытку преодолеть запрет на имена меньшевиков.

В этом жизнеописании к семейным документам постепенно прибавляются мои личные воспоминания: отдельные эпизоды детства, начиная с двух с половиной — трех лет, затем, с четырехлетнего возраста, помнится уже многое, а с пяти-шести — последовательно все события нашей жизни. В отроческие годы кругозор мой сильно расширился, и с 1920-х годов пошли уже сплошь мои воспоминания, в которых главным персонажем остается мама. С ней прожита вся жизнь, ей и принадлежит первое место в этой книге.

По наследству мне досталась неустроенность, разлуки и бездомовье. «Великий Октябрь» сделал подобное бытие всеобщим достоянием. Дом заменила «жилплощадь». Мерзкое понятие. Площадь для жилья, жизнь на площади, открытая чужому глазу, любопытствующему, проверяющему, следящему. Лучшие годы жизни были прожиты в тесноте и многолюдстве коммуналок вместе с чужими людьми. Неудивительно, что я всегда мечтала о доме. В детстве это было желание иметь дом с мамой и папой (вместе), в зрелые годы — сознание ущербности жизни, низведенной до «стадного содержания», и, наконец, в возрасте подведения итогов — осознание всей значимости Дома. Пишу это слово с большой буквы, потому что разумею под ним не только жилище, стены и крышу, а нечто гораздо большее и значительное. Дом — гнездо, где рождается и создается человек. Дом — семья, первооснова человечества. Прочный и чистый Дом, скрепленный любовью, — основа основ в каждой стране, на всей Земле. «Живите в доме — и не рухнет дом». Эти слова поэта Арсения Тарковского беру эпиграфом к книге.

Осуждаю ли я родителей за мою тоску по Дому, за мотанье туда-сюда, доставшееся мне вместе с ними и от них? Нет и нет! Благодарю их за любовь и заботу, не оставляемые даже в самых трудных обстоятельствах, за природу и за породу, за переданные мне от них золотые свойства: жизненную энергию матери и творческие способности отца. Они помогли перенести многие беды, найти опору и утешение в любимой работе.

Восхищаясь родителями, я тем не менее не разделяю их убеждений, по крайней мере в той части, где общее ставилось выше частного . Для меня несомненна первостепенность частного, от которого и надо идти к общему. За десятилетия советской власти понятие общего, коллективного приняло под диктатом толпы крайне уродливые формы. Это привело меня, как и многих, к неприятию общего: общей квартиры, общей идеи, общего имущества и общих порывов. Может, это и крайность. Что делать? Общественное воспитание, которое я получала в юности, отвратило меня от предмета, именуемого «обществоведением».

В моих повестях и рассказах изображается частная жизнь, за что меня и наказывала советская общественность .

Остаюсь верна себе и в этом документальном повествовании: человек и его чувства занимают в нем

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Источник:

booksonline.com.ua

Читать онлайн Странствие бездомных автора Баранская Наталья Владимировна - RuLit - Страница 2

Читать онлайн "Странствие бездомных" автора Баранская Наталья Владимировна - RuLit - Страница 2

По наследству мне досталась неустроенность, разлуки и бездомовье. «Великий Октябрь» сделал подобное бытие всеобщим достоянием. Дом заменила «жилплощадь». Мерзкое понятие. Площадь для жилья, жизнь на площади, открытая чужому глазу, любопытствующему, проверяющему, следящему. Лучшие годы жизни были прожиты в тесноте и многолюдстве коммуналок вместе с чужими людьми. Неудивительно, что я всегда мечтала о доме. В детстве это было желание иметь дом с мамой и папой (вместе), в зрелые годы — сознание ущербности жизни, низведенной до «стадного содержания», и, наконец, в возрасте подведения итогов — осознание всей значимости Дома. Пишу это слово с большой буквы, потому что разумею под ним не только жилище, стены и крышу, а нечто гораздо большее и значительное. Дом — гнездо, где рождается и создается человек. Дом — семья, первооснова человечества. Прочный и чистый Дом, скрепленный любовью, — основа основ в каждой стране, на всей Земле. «Живите в доме — и не рухнет дом». Эти слова поэта Арсения Тарковского беру эпиграфом к книге.

Осуждаю ли я родителей за мою тоску по Дому, за мотанье туда-сюда, доставшееся мне вместе с ними и от них? Нет и нет! Благодарю их за любовь и заботу, не оставляемые даже в самых трудных обстоятельствах, за природу и за породу, за переданные мне от них золотые свойства: жизненную энергию матери и творческие способности отца. Они помогли перенести многие беды, найти опору и утешение в любимой работе.

Восхищаясь родителями, я тем не менее не разделяю их убеждений, по крайней мере в той части, где общее ставилось выше частного. Для меня несомненна первостепенность частного, от которого и надо идти к общему. За десятилетия советской власти понятие общего, коллективного приняло под диктатом толпы крайне уродливые формы. Это привело меня, как и многих, к неприятию общего: общей квартиры, общей идеи, общего имущества и общих порывов. Может, это и крайность. Что делать? Общественное воспитание, которое я получала в юности, отвратило меня от предмета, именуемого «обществоведением».

В моих повестях и рассказах изображается частная жизнь, за что меня и наказывала советская общественность.

Остаюсь верна себе и в этом документальном повествовании: человек и его чувства занимают в нем главное место. Рассказывая о родных, близких и о себе самой, может, порой слишком откровенно, успокаиваю себя тем, что хочу быть предельно открытой и искренней.

Мечты о Доме проявлялись еще в моих детских играх, потом — в стараниях устроить дом на любом тычке, куда совала меня судьба. Отразились эти мечты во всем, мною написанном. И даже в снах.

Счастлив тот, кто сумел создать свой Дом. Нет никого несчастнее бездомных.

Беру из альбомов две фотографии, кладу рядом. Это мои родители в юности, им по двадцать лет, они снялись в годы прощания с родным домом: мать — в 1892 году, отец — в 96-м (между им и ею было пять лет разницы). Они похожи. Нет, не красотой, красивы они по-разному — у Любови Николаевны русская, сибирская красота, у Владимира Николаевича черты лица более тонкие, мягкие. Схожи они одинаковостью выражения: вдохновением, горением. Романтика Революции освещает их лица: восторг и жертвенность. Есть в их облике и приметы времени, опознавательные знаки молодого племени защитников и слуг народа, унаследованные от старших товарищей: у нее отрезана коса, у него из-за отворотов студенческой тужурки видна рубашка-косоворотка.

Кого же они оставили, с кем простились, уходя в самостоятельную жизнь? О своих дедах и бабках я знаю немного — встретиться с ними в жизни мне не довелось. Знаю только по рассказам — от мамы больше, от отца меньше. А увидеть их могу лишь благодаря фотографиям из альбомов.

Счастье, что есть у меня эти два альбома в переплетах тисненой кожи с металлическими застежками. Один принадлежал матери, другой — тетушке, Наталье Николаевне Розановой. В них фотографии 1870–1890-х годов и более поздние. Оба альбома открываются портретами моих дедов.

Двое бородатых красавцев, пожилых, но еще сильных, пожалуй, схожи породой — крепкой, русской, рослой, можно сказать — мужичьей. В облике каждого ощутима сильная натура — у Николая Николаевича Баранского (1838–1905) — горячая, дикая, у Николая Васильевича Розанова (1847–1894) — твердая, уравновешенная. Дед Розанов служил ровно, спокойно дослужился до должности директора гимназии. Дед же Баранский смолоду был неуживчив, воевал с начальством, отличался свободомыслием, неосторожностью в речах, почему и приходилось часто менять работу, переезжать с места на место. Работали оба увлеченно, чинами и наградами были почти равны, дослужились один до статского, другой до действительного статского советника, имели личное дворянство.

Источник:

www.rulit.me

Баранская Наталья

Наталья Баранская

Обстоятельства не позволили родителям создать семью, Дом. Они пробовали свить гнездо, но это было гнездо на волнах – оно развалилось. Вероятно, Любовь и Революция – заглавные буквы означают высокое значение для них этих слов – оказались трудносовместимыми. Жизнь прошла в странствиях («эсдек в странствиях» – так определил отца его дядюшка, Василий Васильевич Розанов).

Мне хотелось рассказать об отце и матери, обрисовать их внешний облик, их внутренний мир и по возможности, насколько позволяли семейный архив и семейные легенды, дать представление о дедах, о семьях, в которых выросли родители – Любовь Николаевна Баранская (в первом браке – Радченко) и Владимир Николаевич Розанов.

В этом помогли мне воспоминания, ими оставленные. Мама написала о своей революционной деятельности, почти не касаясь личного, – основная часть ее записок суховата, но страницы о детстве и юности отличаются живостью; отец описал отдельные сцены из своего детства с яркими подробностями и рассказал несколько эпизодов из позднейшей жизни.

Используя их записки и рассказы, я сосредоточивала внимание на личном. Общественным же их делам отвела «второй план» – взяла лишь наиболее характерное для этой бурной жизни. Очень помогли семейные альбомы: Баранских (мамин) и Розановых (тетушки Натальи Николаевны). Фотографии 1870-х – 1900-х годов позволили увидеть отца, мать, всех родных в разном возрасте, познакомиться с теми, кого я живыми не застала. Портреты, сделанные в те годы, на заре фотографии в России, отличаются большим искусством фотографов-художников и той добротностью исполнения, которая сохранила их в прекрасном состоянии на сто с лишним лет. А привычное для меня, бывшего музейного работника, разглядывание и вникание во все детали позволило мне сделать, благодаря фотографиям, несколько важных открытий.

Хорошо, что у меня сохранились письма. Когда-то их было много, потому что были у нас разлуки: отца с матерью, мои с каждым из них, а затем – мои с мужем (в 1930-х годах, в войну). Большая часть переписки была утрачена в нашей неспокойной и бездомной жизни. Обыски, ссылки, переезды, тревоги – всё это не способствовало сохранению семейных реликвий, да и ценность их не осознавалась до поры до времени.

Отец и мать, ставшие меньшевиками после второго съезда РСДРП в 1903 году, выбрали «мягкий», демократический путь государственного устройства России после свержения самодержавия. Естественно, они протестовали против насильственного большевистского переворота в октябре, и каждый по-своему (они тогда уже не были вместе) стремились вернуть России свободу, принесенную Февральской революцией 1917 года.

Как и другие социалисты, верные своим убеждениям, они преследовались советской властью и вновь, уже по второму разу, проходили изведанный путь, теперь уже с ярлыком «контрреволюционеров». Остальное время, между арестами, они были под подозрением и наблюдением.

Имена их вспоминались лишь в связи с именами Ленина и его соратников. Мой рассказ, наверное, единственное слово, сказанное о жизни матери и отца.

В 1986 году закончила биографический очерк о моей матери В. Т. Гузеева (Новосибирск) – «С несомненностью доказано…». В основу очерка положены мамины воспоминания (экземпляр хранится в ЦГАНХ, ф. 9455, оп. 3, ед. хр. 24). Очерк предполагалось издать в Томске. Однако, несмотря на то что автор очерка делала упор на знакомство Любови Николаевны с Лениным и на «искровском» периоде ее деятельности, рецензия ИМЭЛ была отрицательной, и издание не состоялось. Я благодарна В. Т. Гузеевой за ее труд, за попытку преодолеть запрет на имена меньшевиков.

В этом жизнеописании к семейным документам постепенно прибавляются мои личные воспоминания: отдельные эпизоды детства, начиная с двух с половиной – трех лет, затем, с четырехлетнего возраста, помнится уже многое, а с пяти-шести – последовательно все события нашей жизни. В отроческие годы кругозор мой сильно расширился, и с 1920-х годов пошли уже сплошь мои воспоминания, в которых главным персонажем остается мама. С ней прожита вся жизнь, ей и принадлежит первое место в этой книге.

По наследству мне досталась неустроенность, разлуки и бездомовье. «Великий Октябрь» сделал подобное бытие всеобщим достоянием. Дом заменила «жилплощадь». Мерзкое понятие. Площадь для жилья, жизнь на площади, открытая чужому глазу, любопытствующему, проверяющему, следящему. Лучшие годы жизни были прожиты в тесноте и многолюдстве коммуналок вместе с чужими людьми. Неудивительно, что я всегда мечтала о доме. В детстве это было желание иметь дом с мамой и папой (вместе), в зрелые годы – сознание ущербности жизни, низведенной до «стадного содержания», и, наконец, в возрасте подведения итогов – осознание всей значимости Дома. Пишу это слово с большой буквы, потому что разумею под ним не только жилище, стены и крышу, а нечто гораздо большее и значительное. Дом – гнездо, где рождается и создается человек. Дом – семья, первооснова человечества. Прочный и чистый Дом, скрепленный любовью, – основа основ в каждой стране, на всей Земле. «Живите в доме – и не рухнет дом». Эти слова поэта Арсения Тарковского беру эпиграфом к книге.

Осуждаю ли я родителей за мою тоску по Дому, за мотанье туда-сюда, доставшееся мне вместе с ними и от них? Нет и нет! Благодарю их за любовь и заботу, не оставляемые даже в самых трудных обстоятельствах, за природу и за породу, за переданные мне от них золотые свойства: жизненную энергию матери и творческие способности отца. Они помогли перенести многие беды, найти опору и утешение в любимой работе.

Восхищаясь родителями, я тем не менее не разделяю их убеждений, по крайней мере в той части, где общее ставилось выше частного. Для меня несомненна первостепенность частного, от которого и надо идти к общему. За десятилетия советской власти понятие общего, коллективного приняло под диктатом толпы крайне уродливые формы. Это привело меня, как и многих, к неприятию общего: общей квартиры, общей идеи, общего имущества и общих порывов. Может, это и крайность. Что делать? Общественное воспитание, которое я получала в юности, отвратило меня от предмета, именуемого «обществоведением».

В моих повестях и рассказах изображается частная жизнь, за что меня и наказывала советская общественность.

Остаюсь верна себе и в этом документальном повествовании: человек и его чувства занимают в нем главное место. Рассказывая о родных, близких и о себе самой, может, порой слишком откровенно, успокаиваю себя тем, что хочу быть предельно открытой и искренней.

Мечты о Доме проявлялись еще в моих детских играх, потом – в стараниях устроить дом на любом тычке, куда совала меня судьба. Отразились эти мечты во всем, мною написанном. И даже в снах.

Счастлив тот, кто сумел создать свой Дом. Нет никого несчастнее бездомных.

Костромские корни

Кого же они оставили, с кем простились, уходя в самостоятельную жизнь? О своих дедах и бабках я знаю немного – встретиться с ними в жизни мне не довелось. Знаю только по рассказам – от мамы больше, от отца меньше. А увидеть их могу лишь благодаря фотографиям из альбомов.

Счастье, что есть у меня эти два альбома в переплетах тисненой кожи с металлическими застежками. Один принадлежал матери, другой – тетушке, Наталье Николаевне Розановой. В них фотографии 1870–1890-х годов и более поздние. Оба альбома открываются портретами моих дедов.

Двое бородатых красавцев, пожилых, но еще сильных, пожалуй, схожи породой – крепкой, русской, рослой, можно сказать – мужичьей. В облике каждого ощутима сильная натура – у Николая Николаевича Баранского (1838–1905) – горячая, дикая, у Николая Васильевича Розанова (1847–1894) – твердая, уравновешенная. Дед Розанов служил ровно, спокойно дослужился до должности директора гимназии. Дед же Баранский смолоду был неуживчив, воевал с начальством, отличался свободомыслием, неосторожностью в речах, почему и приходилось часто менять работу, переезжать с места на место. Работали оба увлеченно, чинами и наградами были почти равны, дослужились один до статского, другой до действительного статского советника, имели личное дворянство.

И Баранский, и Розанов были родом из Костромской губернии, из разных ее уездов. Там родились и жили мои прадеды.

Отец Баранского, мой прадед Николай Васильевич, был сельским священником в Нерехтинском уезде, в селе Бараний Погост. По семейному преданию, прадед сам назвался Баранским: пришел маленьким в приходскую школу, напросился со старшим братом, учитель спросил: «А твоя как фамилия?» Мальчик слова «фамилия» не знал, учитель спросил проще: «Откуда ты?» Мальчик ответил: «Я – Баранский», окрестив себя по месту жительства. Так и остался Баранским. А фамилия его по отцу была Львов. В среде духовенства в те времена изменение фамилии было делом обычным. Видно, мальчик был способным, продолжил учение в семинарии, сделал карьеру – был протодиаконом в течение многих лет в Петербурге.

Прадед по отцу – Розанов Василий Федорович – был сыном сельского священника из села Матвеево Кологривского уезда. Идти по стопам отца не пожелал, служил по лесному ведомству в городе Ветлуге той же Костромской губернии. Он умер в 1861 году в возрасте тридцати девяти лет, оставив жену и шестерых детей.

О своих предках со стороны отца я знаю только потому, что братом моего деда был Василий Васильевич Розанов, биография которого изучалась. Прабабушка моя, Надежда Ивановна Розанова, вернулась после смерти мужа в родную Кострому, приобрела хозяйство с домом и садом; пенсию ей назначили маленькую. Она была слаба, непрактична, пала духом и вместе с детьми погрузилась в бедность, почти в нищету. Николай Васильевич, мой дед, был старшим сыном в этой несчастной семье. Ему пришлось выбиваться в люди самостоятельно. Он ушел из дому после окончания гимназии, поступил в Казанский университет и, окончив его, стал учителем гимназии. После смерти своей матери дед взял на себя заботу о младшем брате Василии и увез его в Симбирск, где получил работу в гимназии. Затем он обосновался в Нижнем Новгороде, женился; там родились первые дети, в их числе и мой отец. Василий Розанов жил в семье брата. Рассказ о Розановых еще впереди.

О семье моего прадеда со стороны матери я совсем ничего не знаю. Не знаю, были ли у него дети, кроме сына Николая. Мама не рассказывала ни о дядюшках своих, ни о тетушках, кроме одной – сестры ее матери Валентины, тети Вали, которая жила с ними в Томске. О дедах своих мои родители никогда не вспоминали, но что меня удивляет, они мало говорили и о своих отцах и матерях. К счастью, оба оставили краткие записи воспоминаний о детстве.

Дедов и бабушек своих я не знала: оба деда умерли до моего рождения, мать отца, Александра Степановна, скончалась в 1912 году, а бабушка Ольга Сергеевна умерла в Уфе в тяжелом 1918-м, и мама не смогла даже поехать на похороны.

Оторванность и разобщенность моих родителей со своими родными нельзя объяснить только разделявшим их расстоянием. Дело было серьезнее: сама жизнь революционеров – нелегальность, аресты, эмиграция, ссылки – нарушала естественные родственные, да и не только родственные, связи. Так называемые профессиональные революционеры, революционеры-подпольщики, вынужденно замыкались в своем товарищеском кругу. Род их деятельности лишал их широкого общения, сужал круг интересов. Это объясняет и многие личные качества. В том числе и такое печальное, как безродность или безродственность, бессемейность.

Дед Баранский и его семья

Занятия с молодым учителем, преподававшим историю, географию и словесность, кончились любовью. Семейное предание гласит, что учитель был истинный златоуст и завораживал ученицу рассказами об исторических событиях и путешествиях. Однажды он, придя на урок, объяснился Оле в любви и предложил руку и сердце. Барышня смутилась и растерялась. Он ждал. «Так будет ответ?! – закричал он вдруг громовым голосом. – Да или нет. » – и так трахнул стулом об пол, что стул развалился. Оленька вскрикнула и кинулась к матери. Анастасия Ивановна, выслушав испуганную дочь, утешила: «Дурочка, это же он тебе в любви объяснился, предложение сделал».

Так началась нелегкая супружеская жизнь Ольги Сергеевны, моей бабки. Думаю, будь Оленькин отец жив, он не отважился бы отдать дочь в руки этому темпераментному оригиналу. Но, видно, тот очаровал ее: был хорош, мужествен, имел низкий красивый голос, блистал красноречием, возможно, унаследовал его от отца-священнослужителя.

Я уже говорила, что дед Баранский не ладил с начальством, вообще трудно ладил с людьми, был нетерпим и неуступчив. Не удержался он и в Могилёвской гимназии; пришлось переехать в Белгород, затем в Вологду. Сколько времени продержался там – не знаю. В семье он бывал наездами. Но похоже, что оседлая семейная жизнь его и не прельщала особо. Мама, которая помнит себя с четырехлетнего возраста, пишет, что приезды отца были для детей веселыми праздниками: он играл с ними, шалил, рассказывал забавные истории, привозил подарки. Среди даров была прекрасная кукла, привезенная для старшей дочери Кати. Кукла имела настоящие белокурые волосы, закрывала глаза, а главное – говорила «мама». Младшим сестричкам Катя куклу не давала, боялась за ее фарфоровую головку. Однажды, когда Кати и матери не было дома, младшие – Люба и Женя – завладели куклой, забрались в дальнюю комнату и разобрали ее по частям, чтобы выяснить, отчего и как это она может говорить. Бабушка, Анастасия Ивановна, не усмотрела – видно, была занята с маленькой Надей. Девчонки выдали себя громким рёвом над останками куклы, поняв, что она погублена. Их, конечно, наказали, а куклу починили в мастерской.

Мириться с жизнью, в которой короткие встречи перемежались с долгими разлуками и одиночеством, а дети росли без отца, Ольга Сергеевна не могла и после очередного перевода Баранского – из Вологды в Томск – твердо заявила о переезде к нему всей семьей – с детьми, матерью и сестрой. Недавно пережитое горе – смерть дочери Жени от менингита – укрепило Ольгу Сергеевну в этом решении. Мама вспоминает, что было немало шуму и споров по поводу переезда.

И все же он состоялся. Это было долгое и сложное путешествие. Из Могилёва отправились до железной дороги на лошадях, на простых телегах. Трое взрослых и трое детей ехали под будкой из рогожи, на второй телеге везли вещи, но часть их – сундук, корзины – была в телеге с людьми. Теснота, дети спали, свернувшись калачиком, ноги немели, а головы болели от тряски. Ехали поездом до Нижнего Новгорода, от него пароходом до Перми, потом опять по железной дороге и, наконец, от Тюмени до Томска десять суток пароходом по Иртышу и Оби. Эта часть пути была детям в удовольствие: день проводили на палубе, на стоянках сходили на берег.

Когда пароход причалил к конечной пристани на реке Томи, с берега раздался могучий бас: «Могилёв здесь?» Дети с радостным визгом бросились к отцу. На извозчиках все семейство отправилось к снятому в Томске дому.

Дух дома определялся яркой и шумной личностью моего деда. Он был крепок физически (рослый, весом под девять пудов, сильный), стоек в своих привычках и убеждениях и до старости сохранял стать гордого своей независимостью человека. Воспитывался он на идеях просветителей-шестидесятников, был поклонником Д. И. Писарева, которого читал и слушал, – они были знакомы. Не разделял только его отношения к Пушкину. Под влиянием Писарева и его сочинений, общения с ним, а также прочитанных книг русских и иных анархистов – Бакунина, Кропоткина, Прудона – сложилось у деда самобытное свободолюбие: он ненавидел самодержавие, бюрократию, но не признавал никакого социального учения и общественного движения. Был он глашатаем личной свободы, постоянно восклицая: «Свобода прежде всего!» В гневных речах – больше дома, чем в классах, – он обличал российскую государственность, монархию, чиновников, которых называл «чинодралами». Любимой его поговоркой было собственное изречение: «Всякое начальство – подлец».

На новом месте началась новая жизнь.

Ольгу Сергеевну радовало воссоединение семьи. Наконец будет дом как дом, дети станут расти с отцом. Даже зима с лютыми морозами не пугала ее. Жизнь в Томске недорогая, край богатый, город больше и культурнее Могилёва.

Дед работал в двух гимназиях – мужской и женской. В женской, Мариинской, вёл три предмета: историю, географию, русскую словесность. Давал он уроки и на дому. Семья была немалая, прибавлялась; росло и хозяйство. Заработков деда не хватало, бабушка снова давала уроки музыки.

За обеденным столом случалось человек двенадцать. Пельменей лепили «полтыщи», говорила мама. К этой работе привлекали девчонок. Сибирское блюдо полюбили, зимой можно было готовить впрок, выставляя пельмени на мороз. Хозяйство вела бабушка, Анастасия Ивановна, – худенькая, маленькая, удивительно шустрая и управная. Когда родились мальчики, Коля и Митя, хлопот стало больше. К имевшейся уже лошади прибавилась корова. Без лошади было трудно – на ней и воду привозили, на зиму запасали дрова и сено. На базар тоже без лошади не отправишься – продукты закупали пудами: муку, крупу; зимой – мясо. Всё было дешево: мука – 1 руб. 60 коп. за пуд, мясо – столько же, сахар подороже – 8 рублей. Летом заготавливали варенье, всяческие соленья и маринады. Капусту, огурцы, грибы – бочками, варенье – в полупудовых банках. Мама говорила, что летом «на дачу», то есть в деревню, выезжали целым обозом, вели за телегой и корову – на летнюю пастьбу.

Вести такое хозяйство без прислуги, конечно, было невозможно. Кухарка, кучер, дворник работали постоянно, а на большую стирку и на «капусту» нанимали подёнщиц.

О доме родителей, о быте семьи мама ничего не написала в своих воспоминаниях – они были задуманы как «Записки революционерки». О простой жизни она только рассказывала, отвечая на мои вопросы. Мамина нелюбовь к быту, к домашности сложилась еще в детстве. Бабушка Анастасия Ивановна привлекала девочек к работе, но они отлынивали. Любе хотелось читать, а не убирать или мыть посуду. Бабушка ворчала и называла внучек «дармоедками». Впрочем, в некоторых делах, особенно в подготовке к праздникам, мама участвовала охотно. Все же Анастасия Ивановна сумела научить своих внучек женским обязанностям, и «эмансипированная» Люба умела готовить, шить, вязать, хотя особенного мастерства ни в чем не достигла (такими выросли и ее дочери).

Люба еще в Могилёве, глядя на старшую сестру, научилась читать, писать и считать, а в Томске уже пристрастилась к книгам. Отец это одобрял. Девочки читали Вальтера Скотта, Майн Рида, Люба очень любила описание путешествий. Иногда зачитывалась до глубокой ночи. Мать приходила, бранилась, отнимала книгу, гасила свечу.

В семейной жизни отец был труден. Взбалмошный, нетерпеливый, он не выносил порядка, размеренности, аккуратности, к чему стремились мать и бабушка. Запрещал наводить порядок в своей комнате («берлоге») – убрать, вымыть пол можно было, только когда он уходил. Его неряшливость была причиной постоянных стычек с женой – выгнать его в баню, переменить у него белье стоило долгих уговоров и споров.

Любу не стали отдавать в приготовительный класс – определили на следующий год в первый. При поступлении выяснилось – потеряли метрику, как видно, в суматохе переезда. Пришлось обращаться в Могилёв за копией. Она имеет дату: «Июля 12 дня 1880 года». Далее следует: «1871 года сентября 8 дня у надворного советника Николая Николаевича Баранского и законной жены его Ольги Сергеевны, оба православные, родилась дочь Любовь, крещена 16 числа протоиереем Стефаном Гласко; восприемники – дворянин Стефан Венедиктов Езерский и жена надворного советника Елена Бенедиктова Фетисова».

В 1881 году – в первый год учения – произошло событие, которое потрясло Россию, – убили царя Александра II, отменившего крепостное право и названного поэтому «царем-освободителем». Год объявили траурным. В гимназии, вспоминает Любовь Николаевна, служили панихиду, девочкам на рукава надели черные повязки. Дома мать, бабушка и тетка жалели государя и осуждали злодейство. Отец же говорил о героизме террористов и злодейство оправдывал. Шли горячие споры, в которых детям было трудно разобраться. Люба больше верила отцу: он считал, что народовольцы действовали во благо народа, а царизм и, следовательно, все цари народу враждебны. В общем, в семье не было единства, не было спокойной и мирной жизни.

Женщины были религиозны и считали веру в Бога основой нравственного воспитания. Детей приучали молиться, по субботам и праздничным дням брали в церковь. Дома, конечно, отмечали все праздники по русскому православному обычаю. Отец от праздников не отказывался, но в Бога не верил и был горячим проповедником атеизма, прежде всего у себя в семье.

«…Помню, – пишет Любовь Николаевна, – в детстве, лет до двенадцати-тринадцати, я тоже была верующей, но как-то своеобразно, не увлекаясь религиозными обрядами. Молитва-исповедь, подытоживающая прожитой день, сосредоточивала внимание на моих проступках, их анализ был самокритикой, критерием же было учение Христа. Церковь, попы, обрядность не занимали почти никакого или весьма малое место в моей религиозности. В церковь я любила ходить по вечерам, ко всенощной, когда пел хороший хор, горели огни, – всё это настраивало на особый лад, уносило куда-то и давало духовное наслаждение».

Отец же разрушал детскую веру своими высказываниями и постоянными насмешками над церковью, священниками и святынями. От домашней атеистической «пропаганды» отца особенно страдала бабушка, которая порою даже плакала от его грубых выпадов.

Отец был первым и главным учителем Любы. Не только пополнял ее знания, а был высшим авторитетом. Какой яркой и своеобразной личностью он был, с какой горячностью громил государственное устройство России! Под его громогласные инвективы и прошла Люба первую ступень идейной подготовки к революции – отрицание. Но в отличие от отца Люба пыталась найти путь к переустройству общества. Отец в реальность этих попыток не верил. Изменить ничего нельзя, всё безнадежно, считал он. Его общественный пессимизм дети, к счастью, не усвоили.

Убежденность в общей безысходности и привела моего деда в конце концов к обычной российской болезни – пьянству ради забвения «мерзости окружающей жизни». Выпивки учащались и наконец перешли в запои. Семья очень страдала от этого порока. Дети любили и уважали отца, он был им нужен, и видеть его пьяным было невыносимо. В этом состоянии он часто бывал неуправляем, буйствовал, и только тетя Валя да бабушка, Анастасия Ивановна, находили к нему подход и могли его урезонить.

Тягостная привычка отца делала жизнь еще более беспокойной. У Ольги Сергеевны не хватало сил противостоять мужу. Дом, весь его уклад, сложившийся наперекор ее представлениям о семейной жизни, не по ее желаниям, а по его привычкам и нраву, напоминал нескончаемое путешествие в кибитке по дорожным ухабам. Но она любила мужа со всей преданностью, на какую способна русская женщина-терпеливица.

Семья прибавлялась, в Томске родились, как я уже говорила, двое сыновей; теперь в доме было девять человек – пока была жива тетя Валя (она умерла от чахотки).

Источник:

thelib.ru

Баранская Н. Странствие бездомных в городе Владивосток

В нашем каталоге вы всегда сможете найти Баранская Н. Странствие бездомных по доступной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть похожие книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка производится в любой город РФ, например: Владивосток, Ижевск, Саратов.