Книжный каталог

Токарева, Виктория Самойловна Дерево на крыше : повести

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

«…Приятно из грязного делать чистое, из темного — светлое, из немой горсти продуктов — благоуханный обед. Все садятся и радуются. И лица светятся. И желудки наполняются, и вырабатываются гормоны удовольствия. И еще неизвестно, что нужнее человеку — песня или обед». В. Токарева.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Токарева В. Дерево на крыше. Повести Токарева В. Дерево на крыше. Повести 304 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Виктория Токарева Дерево на крыше (сборник) Виктория Токарева Дерево на крыше (сборник) 149 р. litres.ru В магазин >>
Токарева В. Дерево на крыше Токарева В. Дерево на крыше 98 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Токарева В. Дерево на крыше Токарева В. Дерево на крыше 142 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Токарева В. Дерево на крыше Токарева В. Дерево на крыше 169 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Токарева В. Дерево на крыше Токарева В. Дерево на крыше 102 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Виктория Токарева Дерево на крыше Виктория Токарева Дерево на крыше 209 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Дерево на крыше

LiveInternetLiveInternet -Рубрики
  • Как отдыхают (2)
  • Картинка (8)
  • Каша-малаша (18)
  • Квартира (1)
  • Киев (6)
  • Киношка (16)
  • Книги (50)
  • Коммуна (3)
  • Космос (3)
  • Коты и прочие (2)
  • Кошмар (15)
  • Красота (19)
  • Креатив (22)
  • Кулинария (13)
  • Кулуары (17)
  • Курьезы (33)
-Поиск по дневнику -Подписка по e-mail Дерево на крыше

Прочитала «Дерево на крыше» Виктории Токаревой.

Сразу возник вопрос, кто прототип Веры? Нашла ответ на страницах КП.

Но все-таки был в ее жизни роман, который она переживала сильно.

Его героем был режиссер Георгий Данелия.

Соперницей - гражданская жена Данелия актриса Любовь Соколова.

Об этом треугольнике много судачили.

Особенно после фильма «Мимино», над которым Токарева и Данелия работали вместе (как и над многими другими).

В общем, посудачили и забыли.

Георгий Николаевич остался в семье.

А несколько лет спустя вдруг ушел от Соколовой к третьей - юной студентке ВГИКа Галине.

Как это часто бывает: мужчина испытывает страсть к любовнице, а к жене - не менее сильное чувство вины. И - увы - уходит к совсем новой женщине.

Четверть века спустя Галина признавалась в одном из интервью, что Соколова отреагировала спокойно: «Люба собрала вещи и переехала в квартиру на Соколе.

Сцену закатила Виктория Токарева. Узнав, что Георгий Николаевич женится на мне, она кричала ему: «У нее есть сын!

Она еще та штучка! В конце концов она некрасивая!»

О годах знакомства с Данелия Виктория рассказывала журналистам, не скупясь на комплименты его таланту и обаянию.

А о расставании с ним - всегда молчок.

И недавно Виктория Самойловна решила вырвать этот «гвоздь»: написала повесть «Дерево на крыше», в которой довольно крепко приложила некоторых участников драмы.

Источник:

www.liveinternet.ru

Виктория Токарева - ДЕРЕВО НА КРЫШЕ - читать книгу бесплатно

Токарева, Виктория Самойловна Дерево на крыше : повести

ДЕРЕВО НА КРЫШЕ

Вера родилась в Калужской области, через три года после революции. Что творилось сразу после переворота, она не помнила. Весь этот мрак лег на плечи ее родителей.

Когда Вера выросла, стало ясно, что девка красивая и ее путь – в артистки. Все красавицы хотели быть артистками, показать свою красоту, поразить всех, а особенно кого-то одного. Выйти за него замуж, нарожать детей и жить в любви и всенародной славе. Кто же этого не хочет…

Вера собрала узелок (чемодана у нее не было) и отправилась в город Ленинград. Из их деревни все уезжали именно в Ленинград – на заработки, на учебу и даже на воровство. Как будто, кроме Ленинграда, не было других точек на земле.

Перед отъездом мать сказала Вере: «Запомни, ты интересная, к тебе будут приставать женатые мужчины. Если узнаешь, что женатый, – не связывайся. Скажи: „Не… Иди домой к своей жёнке…“»

Наивное пожелание. Все стоящие были как раз женаты. К тому же любовь не спрашивает – женатый или холостой… Но Вера, как ни странно, запомнила материн–ский наказ. И следовала ему всю жизнь.

Вера стала поступать в Ленинградскую театральную студию. Ее приняли не столько за талант, сколько за типаж. Русская, русоволосая, голубоглазая, тонкая, как молодая березка. Сама Россия.

Среди поступающих преобладали черноволосые и огнеглазые, южные. Революция отменила черту оседлости, и из местечек хлынула талантливая еврейская молодежь. Это оказалось весьма полезно для культуры. Как говорят в Китае: «Пусть растут все цветы» – и южные, и северные.

Вера получила место в общежитии.

Жила впроголодь. Но тогда все так жили. Если есть картошка, мука и вода – не о чем беспокоиться.

На танцы ходили в общежитие политехнического института.

Веру приглашал высокий парень в толстых очках. Очки как бинокли.

Парень – его звали Александр – был коренной ленинградец, проживал в доме специалистов, так назывались дома, построенные для красной профессуры. Он приходил в общежитие только на танцы, а если точнее – только из-за Веры. Он прижимал ее к себе, и Вера слышала, как гулко стучит его сердце. И не только сердце. Конец его туловища становился жестким и тяжелым, как локомотив. Александр упирался локомотивом в ее живот. Буквально наезжал.

Вера поднимала на юношу укоризненный взгляд. А что он мог поделать? Его тело ему не подчинялось. У тела свои законы.

После танцев Александр шел провожать Веру до общежития. Ему надо было куда-то девать накопившуюся страсть, и он нес Веру на руках вверх по лестнице. Подхватывал ее под коленки и поперек спины и волок на четвертый этаж. Вера хохотала и становилась еще тяжелей.

Все это становилось непосильным для Александра. И он женился.

Вера переехала жить в дом специалистов, в профессорскую семью ее мужа.

Родители – приятные люди, хотя и не приспособленные к каждодневной жизни. Им бы только книжки читать. Пожизненные отличники.

Вера квасила капусту, пекла картофельные оладьи и жарила корюшку.

Кошки высаживались под окнами и смотрели вверх. Корюшка пахла свежим огурцом. Запах будоражил всю округу. Кошки нервничали.

Вера все успевала. Вокруг нее все были счастливы, каждый по-своему. Папаша-профессор никогда не ел так вкусно. Александр больше не задерживал свой локомотив на запасных путях, и он мчался вокруг земного шара, издавая победные гудки. Мать-профессорша слегка страдала оттого, что ее сын женился на деревенской, на простой. Но что же делать… Революция перемешала все слои и сословия.

К тому же Вера была хоть и простая, да не очень. Актриса все-таки… Чехов, Горький…

Вере исполнилось двадцать один год.

День рождения встречали весело и шумно, засиделись до трех часов ночи. А в четыре – началась война с Германией.

Никто не представлял себе размеров и тяжести этой войны. Думали: месяц, два… Ровно столько, сколько уйдет на то, чтобы победить врага на его территории. Броня крепка, и танки наши быстры…

Никто не знал и даже не представлял себе, что такое блокада.

Ленинград называли город-герой. А это был город-мученик.

Люди хотели есть и сходили с ума.

Родители Александра перестали выходить на улицу. Боялись упасть и не встать. В городе расцвел каннибализм. Ели человечину. Говорили, что мясо вкусное, похожее на свинину.

Александр был освобожден от службы в армии из-за близорукости. Отец выхлопотал ему бронь. Но лучше бы он ушел на фронт. Там кормили.

Александр был молодой, высокий. Его организм не выдерживал голода. Он стал отбирать у Веры ее 125 блокадных грамм. Но этот кусочек хлеба не спасал. Казалось, наоборот, он только разжигал страстное желание есть.

Однажды утром Вера увидела, что родители – мертвые. Они умерли ночью, оба сразу или по очереди – неизвестно. Да и какая разница… Блокада сделала смерть явлением обыденным, почти житейским. Все люди как будто выстроились в очередь на тот свет и покорно ждали. Без страха. Жизнь превратилась в непрерывное страдание от голода и холода. А смерть – конец страда–ниям.

Александр с ужасом смотрел на мертвых родителей, на их желтые заострившиеся носы.

Он знал, где Вера хранит свои карточки: в ящике комода, под бельем.

Выдвинул ящик, достал полоску карточек и завел руку за спину. Как ребенок.

Вера устремилась к этой руке, чтобы отобрать, успеть. Полоска карточек – это и была жизнь. Целая жизнь целого человека.

Но Александр оказался сильнее. Он схватил Веру одной рукой под коленки, другой – поперек спины и понес ее к окну, чтобы выбросить с пятого этажа.

По дороге он передумал и свернул к двери. Решил выкинуть за дверь.

Он вышел на лестничную площадку, стряхнул Веру с рук и вернулся в квартиру. Запер дверь на засов.

Вера не могла сопротивляться. У нее не было сил.

Вернуться она тоже не могла. Александр бы ее убил.

Вера не обижалась на Александра. Она его понимала. Голод сильнее человека.

У Веры была способность: влезать в чужую шкуру. А понять – значит простить.

Вера спустилась вниз по лестнице. Вышла во двор. Села на лавочку.

Стоял красивый морозный день.

Вера обернула лицо к солнцу и прищурила глаза. В этом прищуре дрожали круги. И вдруг возникло лицо – скуластое, смуглое, обтянутое кожей. Это был немолодой солдат в ватной шапке-ушанке. Он молча смотрел на Веру, потом сказал:

– Есть будешь мало, но не умрешь. И все у тебя будет. Надо потерпеть.

Он повернулся и пошел. На его спине примостилась котомка, похожая на собаку. Вера смотрела ему в спину. Откуда он взялся? Куда пошел?

Вера сидела на лавочке и не понимала: что делать, куда податься?

Поднялась и пошла в церковь. Церковь оказалась открыта. Лики святых бесстрастно глядели со стен. Один из них, Иоанн Богослов, смотрел не вообще, а конкретно на Веру. Вера отошла вправо. Иоанн последовал за ней глазами. Вера прошла несколько метров влево. Иоанн направил взгляд влево. Следил неотступно. Лик был смуглый, краска потемнела от времени. Иоанн Богослов мучительно кого-то напоминал. Вера напряглась и сообразила: мужичка с котомкой, вот кого… На иконе он был без шапки, что само собой разумелось. Все-таки святой…

Вере стало ясно, что к ней приходил Иоанн Богослов. Он явился в минуту роковую, чтобы вдохнуть силы. Поддержать.

Но почему именно Иоанн? У Веры была маленькая икона Николая Угодника, которая досталась ей от матери. Логичнее, если бы явился Николай. Но идет война. Умирающих – тысячи. Ко всем не успеть. Вере явился тот, кто посвободнее. Да и какая разница… Святой он и есть святой.

Вера вдохнула поглубже церковный воздух, как будто испила воды. И пошла.

Теперь она была не одна, а вместе с ангелом-хранителем. И не каким-нибудь заштатным ангелом, а самим Иоанном Богословом.

Вера поселилась у своей землячки Шурки Голубевой. Шурка приехала в Ленинград учиться, но никуда не поступила и работала нянькой при годовалом ребенке.

Ребенок плакал от голода, и Шурка самым серьезным образом хотела отрезать от себя кусок мяса. Отрезать и сварить.

Время текло как в тумане. Народ роптал: лучше бы сдали город немцам, чем ежедневная пытка голодом. Кутузов в двенадцатом году сдал Москву, не хотел рисковать жизнью солдат. Потому что нет ничего дороже жизни. А для Сталина люди – не в счет. Нужна победа любой ценой. В эту цену входила жизнь Веры и Александра, и его родителей, и всего города.

Александр воспользовался карточками Веры, но все равно умер. Молодые умирали быстрее, чем сухие старики.

Веру в последней степени дистрофии переправили по Ладожскому озеру, как тогда говорили Дороге жизни. Грузовики с людьми тянулись один за другим. Немцы бомбили Дорогу жизни. Тут и там вскидывались фонтаны воды. Грузовики уходили под лед. Люди замерли в оцепенелой покорности, а Вера была почти спокойна. Она знала, что ангел-хранитель ее не бросит.

Так оно и случилось. Верин грузовик проскочил.

Вера стала работать в прачечной. Адский труд. Все вручную. Но зато – буханка хлеба. Можно нюхать, сколько хочешь, и медленно жевать, закрыв глаза.

Война окончилась. Вера не вернулась в Ленинград. Не смогла. Тяжелые воспоминания обволакивали, как липкий туман. Хотелось ясности, солнца, широкого обзора.

Вера поехала в Москву. Поступила в институт кинематографии. Вернее, восстановилась.

Студенты – вчерашние солдаты в военной форме, поскольку не было гражданской одежды.

Девчонки – модные, сытые, проживающие с папой-мамой. И среди них Вера – тонкая жердь, всегда голодная, в одних и тех же юбке и кофточке. Она привыкла есть впрок, в любое время, поскольку непонятно – где и когда придется перекусить. А может быть, нигде и никогда. Блокада прочно вошла в сознание, превратилась в фобию.

Вера сняла комнату в подмосковном поселке. Там дешевле. Питалась одной картошкой.

После института ее взяли в Театр киноактера. Из-за типажности. Простая и русская. Остальные красавицы были похожи на кого угодно: на француженку, на немку, на шведку. А вот такая – простая и русская, от земли – только Вера.

Иногда ей делали сложный грим, укладывали волосы, и тогда она походила на молодую Тарасову. Но Тарасова – генеральша. А Вера – вечно во всем виновата. Такое у нее было выражение лица.

Сокурсник Васька Беляев шутил: «Битие определяет сознание». Не «бытие», как у Маркса, а «битие». От слова «бить».

Веру жизнь била, не уставая.

Ролей не предлагали, только эпизоды. Жить негде. Зарплата – стыдно произнести. Одно название – актриса.

Вера экономила как могла. Однажды после спектакля не поехала домой, чтобы не тратиться на электричку. Осталась ночевать в кулисах, в уголочке между двумя стенками.

Утром встала до открытия, помылась в туалете, позавтракала в буфете: хлеб и чай. Буфетчица подарила ей сосиску.

Появились люди. Утренняя репетиция.

Вера была занята в спектакле и, стало быть, в утренней репетиции.

После этого пробного случая Вера стала часто оставаться в кулисах. Она добыла старый матрас и ватное одеяло. По утрам сворачивала все это в трубу и прятала в укромном месте.

Многие знали о нарушении, но помалкивали. И уборщица тетя Надя помалкивала. Жалела Веру. Входила в положение. Добираться после спектакля до вокзала. Потом электричка. И от электрички пешком два километра. И все это только для того, чтобы переночевать. А утром то же самое в обратном порядке: электричка, Казанский вокзал, театр. Не легче ли прикорнуть в кулисах и начать трудовой день без спешки, без боязни опоздать? К тому же экономия средств.

Вера практически переселилась за кулисы. В съемную комнату уезжала только тогда, когда выдавалось «окно». Не занята в спектакле, нет репетиций.

Жизнь шла одинаково, катилась по накатанной колее, не обещая радостей и неожиданностей. А куда же смотрел Иоанн Богослов? Он что, забыл про нее? Тогда зачем обещал…

Вера часто плакала. Не переставая плакать, доставала из-под подушки корочку хлеба и грызла. После блокады она постоянно ела.

Вера ела и плакала, а Иоанн Богослов в это время устремлялся куда-то по своим, более важным делам. Значит, надо ждать. И терпеть. «Неси свой крест и веруй». Так говорила Нина Заречная, тоже актриса.

Все Верины подружки-актерки, с которыми училась и работала, как-то устроили свою жизнь. Одни вышли замуж за своих сокурсников, другие отбили богатых мужиков у законных жен. После войны шла жесткая борьба за женскую выживаемость.

Вера строго помнила материнский наказ: не связывайся с женатыми. Жена – святое.

Подруги смотрели на Веру как на дуру. Жена – не стена. Можно и подвинуть. Все как-то устраивались в жизни. Снимались. Получали главные роли. И только Вера зависла во времени и пространстве. Ее судьба буксовала, как застрявшая машина.

Время от времени ее приглашали как типаж, она играла простых и положительных. Никаких.

Однажды после спектакля к ней подошел театральный художник Виля Кронберг. Спросил: не найдется ли у Веры три часа свободного времени, попозировать.

– Голая? – испугалась Вера.

– Ни в коем случае…

Вера согласилась. Виля назначил на конец недели.

Всю неделю Вера маялась в ожидании.

Виля – красивый и богатый, как в сказке. И холостой.

Вера позировала несколько раз. Сидела на стуле с прямой спиной. Очень уставала.

– Не напрягайтесь, – просил Виля. – Просто сидите, и все.

Все кончилось тем, что Вера убралась в мастерской. Ворочала картины, выметая вековую пыль. Потом спекла капустный пирог.

Виля ел и не верил своему счастью.

– А как это у вас получилось? – спросил он.

– Капусту не надо жарить, – объяснила Вера. – Просто ошпарить, и все.

– Как спаржа, – восхищался Виля.

Вера не знала, что такое спаржа. А спросить постеснялась.

– Интересно… – проговорил Виля, прислушиваясь к вкусовым ощущениям.

Вера всю следующую неделю носилась с этим «интересно». Почему он так сказал? Что бы это значило?

Она поделилась с двумя актрисами, рассказала про Вилю, про пирог и про «интересно».

Подруги восприняли скептически.

Одна из них, хамоватая Валька Санина, поинтересовалась:

– Куда ты лезешь? Где ты и где он?

– В каком смысле? – не поняла Вера.

– Да во всех. У тебя ни кожи ни рожи, ни кола ни двора. А он – первый жених Москвы. За ним знаешь кто увивался? Шахиня Сароя. Первая красавица.

– Она уже не шахиня. Ее шах бросил, – уточнила Любочка Кузьмина, актриса-травести, худенькая, как подросток. – Эта Сароя ездит по всему миру и на всех бросается.

– А Виля? – спросила Вера.

Ее не интересовала экс-шахиня.

– Виля соскочил, – ответила Любочка. – Он всегда соскакивает.

– Ну вот, – Вера повернулась к Вальке Саниной, – а ты говоришь…

Валька пожала плечами, накинула на плечи шубу – длинную и квадратную, как бурка, и пошла к выходу, странно ступая. Она двигалась вперед, как будто раздвигала дорогу сиськами и причинным местом.

Валька недавно вышла замуж за богатого профессора и чувствовала себя победительницей жизни.

Вера не завидовала. Ей такого профессора – лысенького и щуплого – и даром не надо. То ли дело Виля Кронберг – умный и воспитанный, лишнего слова не скажет. Все слова к месту.

Виля действительно был всегда корректен, приветлив, инициативы не проявлял. Инициатива шла от Веры. Эта инициатива привела к нежелательной беременности. Однако почему нежелательной? Вера подумала и решила родить ребенка – ему и себе. Обоим. Но Виля сказал странную фразу:

– Дай мне спокойно умереть…

– А ты что, болеешь? – обеспокоилась Вера. – Я тебя вылечу.

Виля усмехнулся непонятно. В нем жила неизлечимая болезнь, от которой умер Николай Островский. Как утверждают врачи, эта болезнь поражает только хороших людей. Значит, природе не нужен избыток добра.

Виля тщательно скрывал свою болезнь. Это была его личная трагедия, которой он ни с кем не делился.

Аборты были запрещены. Вере посоветовали какую-то Таню, которая за пять минут решала все проблемы. Был зародыш – и нет его.

Вера договорилась с Таней по телефону и пошла к ней в указанный день и час.

Явилась пораньше. Тани не оказалось дома.

Вера села на ступеньку и стала ждать.

Через полчаса появилась хмурая Таня, коротко глянула на Веру.

Вера сидела принаряженная, с накрашенными ресницами. Таню всегда поражал тот факт, что женщины приходили наряженные и накрашенные, как будто шли на свидание, а не на криминальный аборт.

Вера прошла за Таней в ее комнату.

Все произошло быстро и по-деловому. Таня развела мыльный раствор из простого мыла и влила в камеру, где сидел маленький зародыш. В сущности, горошина.

Далее Вера встала и поехала в театр. Вечером был спектакль.

Она играла маленькую эпизодическую роль в пьесе современного драматурга. В эти годы цензурой разрешался только конфликт хорошего с лучшим. Все вокруг очень хорошо, но могло быть еще лучше. И вокруг этого базар.

Во время спектакля у Веры начались схватки. Нестерпимая боль перепоясывала тело. Вера едва совмещала роль со своим состоянием. Она боялась, что мыло потечет по ногам у всех на виду.

Ночью случился выкидыш.

Туалет был далеко от кулис, на другом этаже. Вера волокла свое тело, держась за перила. Из нее что-то выпало и шлепнулось. Вере показалось, что выпало ее сердце. Она громко взвыла, как собака. Вой отозвался в гулком пространстве. Вокруг – ни одной живой души. Вера выла одна, как на луне.

А Виля ничего и не знал.

Вера вошла в его положение, не нарушила его покой. Пусть себе умирает спокойно, когда захочет. И что поразительно, Виля действительно умер через несколько лет, не оставив потомства. Такой молодой, такой красивый и – умер.

После выкидыша Вера перестала беременеть. Но оно и к лучшему. Куда рожать? Ни кола ни двора, ни денег, ни любви.

Александр был из хорошей семьи. Мать – хормейстер, дирижер детского хора. Умница, красавица. Вся пропитана звуками.

Отец – генерал тыла и транспорта. Работал по ночам, приходил домой под утро. В те времена все работали в режиме Сталина, отца народов.

Семья была хорошая, но на сына Александра времени не оставалось. У родителей серьезные взрослые дела. Ребенка подхватила улица.

На улице Александр прошел свои главные университеты: научился взаимоотношениям, уважать табели о рангах. Научился играть на гитаре, петь блатные песни. Научился драться, возбуждать в себе готовность к драке. Воровать не научился, не успел. Вырос.

Отец легонько стучал его по спине: не сутулься. Александр выпрямлял спину, отчего зад оттопыривался, а живот выпячивался. Зато шея стояла прямо, как столб, а голова смотрела гордо. И взгляд менялся. Александр походил на петуха, оглядывающего свой курятник. А может, и на молодого орла, глядящего с высоты на необъятные дали.

Александр обожал своих родителей. Особенно маму. Ни у кого не было такой красивой и такой понимающей мамы.

Однажды Александр заболел. Мама была на гастролях. О том, что у ребенка температура, мама узнала позд–но вечером.

Гастроли проходили в какой-то дыре, «куда и птица не летит, и зверь не йдет». Добираться до станции было не на чем. Мама пошла пешком. Она шла всю ночь и все утро. Дошла до станции. Приехала поездом. Появилась через сутки, запорошенная пылью, как солдат с войны.

Александр метался всю ночь, вплывал в какое-то марево. В этом мареве он увидел маму. Сказал: мама… И тут же заснул.

С этой секунды он начал выздоравливать.

Связь между сыном и матерью была сплошная и неразрывная. Александр делал все, что она советовала, потому что она лучше всех знала, что ему надо.

Маму звали Маргарита. Сокращенно – Марго. Она и была Марго, и больше никто. Ей это имя очень шло. «Марго» – что-то капризное, неуловимое, с шармом и вла–стью. Королева Марго.

С возрастом она седела, но краситься не стала. Еще чего… Седина ей шла. Седые волосы пополам с черными – соль с перцем – гораздо красивее, чем просто черные.

Александр унаследовал от матери глаза и щеки. А также – неизъяснимое очарование. Красивым он не был. А очаровательным – был. Что-то выглядывало в нем такое, чего не было ни у кого. Гордый взгляд, прямая спина, готовность к драке и одновременно – застенчивость. Приблатненность и аристократизм. Марго постоянно за него боялась.

После десятилетки Марго отослала Александра в архитектурный институт. Он хорошо рисовал. Но стране не нужны были архитекторы. Зачем? Процветал сталинский ампир. Высотки. Добротные восьмиэтажные дома. А что еще надо?

Александр месяцами вычерчивал проект, добиваясь абсолюта. А потом руководитель проекта брал карандаш и писал поверх чертежа с нажимом, прорывая бумагу, какое-то одно слово типа «переделать». Это слово смотрелось как матерное, поскольку похабило и убивало многомесячный труд.

Александр переделывал, и снова поперек чертежа с нажимом, прорывая бумагу. Так повторялось несколько раз, пока он не понял, что его чертежи просто не нужны. Руководитель проекта Горшков должен как-то занять молодого специалиста, поэтому Александр чертит. Снова чертит. Опять чертит. Переливает из пустого в порожнее, как герой Маркеса: отливает рыбки, потом их расплавляет. Надо же чем-то занять свою жизнь.

Однажды он сказал Марго:

– Я хочу стать кинорежиссером.

– Побойся Бога, – ответила Марго. – Ну какой из тебя режиссер…

Александр впервые не послушал Марго и пошел сдавать экзамены.

В это время открылись режиссерские курсы. Старые мастера сидели в приемной комиссии, набирали в свои мастерские.

Александр отвечал на вопросы скупо и тускло. Стеснялся. Он вообще не был красноречив, а тут тем более. Его просто замкнуло. Выручили рисунки.

Мастера открыли папку с его рисунками, стали передавать друг другу. В рисунках был виден несомненный ум, юмор, необычное, особое видение. Рыжеватый застенчивый паренек был гораздо интереснее, чем казался.

Его приняли. Прощай, руководитель проекта Горш–ков. Прощайте, золотые рыбки с рубиновым глазом. Здравствуй, новая жизнь, где каждый день не похож на предыдущий.

От архитектуры остались друзья, подружки и дни рождения.

На одном из дней рождения Александр случайно знакомится с дочерью министра Лариской. У него в это время была сломана рука, и он носил ее перед собой в гипсе. Вот так, с загипсованной рукой, он впервые овладел Лариской. Неожиданно явился папаша-министр. Лариска выставила Александра на балкон, как в анекдоте. Он стоял и жестоко мерз.

Через полгода Лариска сказала:

– Я знаю, почему ты на мне не женишься. Потому что я еврейка…

Ларискин отец был единственный еврей в верхах. Но ценили его не за это, а за светлые и мощные мозги и за знание предмета, которым он занимался. В верхах так мало профессионалов. В основном выдвиженцы, партийные работники.

Александр не собирался жениться. Ему было двадцать два года, и он хотел снимать кино, а не связывать себя брачными узами. Потому что всякие узы превращаются в путы, и приходится скакать по жизни, как стреноженный конь.

Александр не собирался делать предложения, но когда его подначивали, он заводился. Привычка улицы.

Выслушав Ларискин упрек, Александр зашел в телефонную будку и позвонил домой.

К телефону подошла Марго.

– Мама, я женюсь, – объявил Александр.

– На ком? – спокойно спросила Марго.

– На Ларисе. Я сейчас с ней приду.

Александр бросил трубку.

Марго умела сосредотачиваться в критические минуты. Она тут же позвонила Шурке Богомазову – другу детства Александра. Он жил в этом же дворе.

– Шура, немедленно одевайся и беги в наш подъезд, – приказала Марго.

– Зачем? – спросил Шурка спросонья. Шел второй час ночи.

– Ты должен перехватить Сашу с Ларисой. Они не должны появиться в моем доме. Позови их к себе. Придумай что-нибудь…

У Марго был свой неписаный свод законов. Если Саша с Лариской появятся на пороге ее дома, Марго как хозяйка должна будет сказать: «Добро пожаловать…» И тогда, значит, она приняла Лариску как невестку, будущую жену сына. А если встреча не состоится, то Марго свободна от любых обязательств.

Она не хотела этого брака. Во-первых, Александр молод. Мальчишка. А во-вторых, зачем ей в семью дочка министра? Она небось и картошку чистить не умеет. Александр – дворовый парень, без руля и без ветрил, не терпящий никаких ограничений. Лариска – избалованная эгоистка.

Источник:

www.dolit.net

Токарева, Виктория Самойловна Дерево на крыше : повести в городе Кемерово

В данном интернет каталоге вы всегда сможете найти Токарева, Виктория Самойловна Дерево на крыше : повести по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить другие книги в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка может производится в любой населённый пункт РФ, например: Кемерово, Новосибирск, Астрахань.